Скифский рассказ Геродота в отечественной историографии

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85

Не подлежит сомнению, что в исследовании Байера были неизбежны и неточности, и ошибочные утверждения. Однако ни в коей мере не приемлема та резко отрицательная оценка роли Байера в развитии науки о скифах, которая была в свое время высказана С. А. Семеновым-Зусером.

В своей работе Семенов-Зусер по существу не упоминает о значении статьи Байера «De Scythiae situ…». А между тем в ней были заложены основы изучения исторической географии Скифии по Геродоту. Многие из предложенных Байером гипотез, касающихся упомянутых у Геродота скифских рок, до сих пор бытуют в научной литературе. Труды Байера вообще способствовали развитию русской науки о скифах. Однако, как известно, Байеру не повезло в том отношении, что и те из его научных заслуг, которые представляются совершенно бесспорными, не всегда получали должную оценку в нашей исторической литературе. На то были особые причины, поскольку за Байером утвердилась печальная слава родоначальника псевдонаучной, так называемой норманской теории. Занимаясь ех officio древнейшим периодом русской истории, он не знал русского языка, замена же русских первоисточников иностранными, в частности скандинавскими, толкнула его на ложный путь. Научная несостоятельность построений Байера была ясна уже современникам — В. Н. Татищеву и М. В. Ломоносову, однако борьба против этой теории, как известно, растянулась более чем па два века. Скорее всего лишь одним полемическим пылом в связи с выступлением против норманской теории можно объяснить незаслуженно уничтожающую характеристику, данную Байеру академиком М. Н. Тихомировым: оп назвал Байера «бездарным и малоразвитым воинствующим немцем, с отсутствием настоящего интереса к науке и ее задачам».

Гораздо более правильная позиция в этом вопросе была занята В. К. Яцунским. Не менее решительно, чем М. Н. Тихомиров, выступая против норманской теории, он тем не менее положительным образом оценивал роль Байера в развитии исторической науки. По его мнению, Байер был ученым исключительно широкого диапазона, занимавшимся многими, и притом весьма мало связанными друг с другом сюжетами. Того, что может быть названо общей концепцией, у него при таких условиях, естественно, быть не могло. В каждом из своих исследований он шел своим особым путем, подсказанным особенностями источников.

Норманская теория была изложена и обоснована Байером в трех его небольших работах: «De varagis», «Оrigines russicae» и «Geographia Russiae vicinarumque regionum circiter».

Вряд ли взгляды, высказанные в этих работах по поводу варягов, в какой-либо мере могли повлиять на достоинства трудов Байера, посвященных истории Эдессы, Греко-бактрийского царства или Азова. Прямого влияния норманской теории не ощущается даже и в его исследованиях в области северочерноморской этнографии, хотя этого рода тематика стояла гораздо ближе к варяжской проблеме.

Небезынтересно отметить, что известного рода двойственность в отношении к Байеру была присуща уже его современникам. Так, В. Н. Татищев, например, не останавливался перед прямыми обвинениями Байера в нарочитой тенденциозности. «Он же с избытком к умножению прусских, а и к уничижению русских древних владений пристрастным себя показал», — писал В. Н. Татищев, имея в виду взгляды Байера на историческую роль скандинавов. Беда Байера, по его мнению, заключалась в том, что тот хотя и «много читал и твердую память имел, но ему русского языка, следственно русской истории, недоставало». Не помогли Байеру и переводы, ибо то, что ему переводили, было «неполно, и неправо».

С другой стороны, тот же Татищев называл Байера «преславным писателем» и «преученым профессором», труды которого ему «многое неизвестное открыли».  Это и побудило его широко использовать исследования Байера в «Истории Российской». Главы 16-я, 17-я, часть главы 24-й (§ 6—20) и вся глава 32-я, как это следует из их заголовков, с некоторыми сокращениями были заимствованы им у Байера. Во всех этих главах (исключая 32-ю, посвященную варягам), как и в главах 11-й («Скиф имя и обитание»), 12-й («Сказание Геродота Гелиокарнасского о скифах, сарматах и прочих»), 18-й («Остатки скиф, турки и татара»), 19-й («Мазиосп» скифов и сармат») и 24-й («О кимбрах или цимбрах и киммерах») ссылки па Геродота чрезвычайно часты. Можно сказать, что основным источником для всех этих глав является Геродот. Свидетельства его пересказываются, разбираются, сопоставляются с показаниями других авторов (античного и более позднего времени). В тщательности этой работы В. Н. Татищев пошел но стопам Байера, во многих же случаях просто повторял его заключения.

Полностью присоединился В. Н. Татищев и к мнению Байера о происхождении славян, вместе с ним полагая, что между переселившимися из Азии в черноморские степи скифами и сарматами и славянством не могло быть никаких генетических связей. Эти три народности определяются как «весьма во всем разные, и един с другим в происхождении и языке единства, кроме соседства, не имели».22 Правда, В. Н. Татищеву не чужда мысль (высказанная им в недостаточно ясной форме в главе «Скиф имя и обитание»),23 что термин «скиф» в словоупотреблении античных авторов имел собирательное значение. Тем не менее не только на сарматов, но и на ассимилировавшихся с греческими колонистами каллипидов этот термин он не распространял. Согласно представлениям Татищева, в эпоху Геродота как скифы, так и отличные от них сарматы сосуществовали со славянами. Славян этого времени Татищев отождествлял с алазонами, которые «по Геродоту, жили на западной стороне Днепра при вершине Ингула, его же Амаксампей именуют». В подтверждение своего взгляда на алазонов он ссылается на Иоакима: «Иоаким, гл. 4, § 4, толкует, что сии славяне, и имя греческое тоже славяне значит».26 Славянами В. Н. Татищев считал и андрофагов; они — «особый народ от скиф и к сарматам их не причитает».

Татищев, так же как и Байер, таким образом, проявлял интерес к Геродоту в прямой связи со своими попытками разрешить при помощи его актуальную в то время проблему славянского этногенеза.

Те же интересы привели к Геродоту и М. В. Ломоносова. Он не был профессиональным историком в обычном понимании этого слова, но не мог остаться в стороне от исторической науки. М. В. Ломоносов придавал истории пе меньшее значение, чем физике, химии и литературе, так как полагал, что занятия историей способны привести больше, чем что-либо другое, к выработке национального самосознания. При этом не следует забывать, что он хорошо знал классические языки, поэзию и литературу еще со времени своего пребывания в Московской славяно-греко-латинской академии.

Непосредственной причиной, породившей у М. В. Ломоносова интерес к античной традиции, отразившей древнейший период в исторической жизни нашей страны, был его спор с Г. Ф. Миллером. М. В. Ломоносов решительно выступил против выдвинутого и диссертации Г. Ф. Миллера тезиса о норманском происхождении Руси и сравнительно позднем появлении славян на тех территориях, которые потом стали считаться исконно славянскими. Здесь и понадобились М. В. Ломоносову свидетельства Геродота и других античных авторов. Опираясь на эти свидетельства, он обосновал свой контр- тезис, сводившийся к утверждению, что прямыми предками населявших позднее восточную часть Европы народов были геродотовские скифы и сарматы: от скифов произошли финны, эстляндцы и лифляндцы, от сарматов — славяне. Само слово «Русь» М. В. Ломоносов по созвучию (такие приемы в XVIII в. были весьма приняты) выводил от имени сарматского племени роксоланов.

Стремясь расширить свою аргументацию, он сближал имя царя Колаксая из сообщаемой Геродотом легенды о происхождении скифом (IV, 5) с созвучным ему финским словом, в буквальном переводе означающем «огонь бегущий». Таким же образом он толковал и другие скифские слова, извлеченные им из геродотовского текста, сближая их «с речениями, у нынешних Чудских народов употребительными». Конечный свой вывод М. В. Ломоносов сформулировал следующим образом: «Понеже народ Российский с народом Роксоланским есть одного имени, одного места и одного языка, то неоспоримо есть, что Российский народ имеет свое происхождение и имя от Роксолан древних». Таким образом, М. В. Ломоносов явился родоначальником теории, согласно которой Русь происходила непосредственно от роксоланов.

Взгляд этот и выдвинутая в его обоснование аргументация, конечно, в наше время уже не могут звучать убедительно. Тем не менее основная мысль М. В. Ломоносова о появлении в Восточной Европе племен, генетически связанных с позднейшим славянством еще в глубокой древности, и зарождении у этих племен первых признаков государственности задолго до варягов, безусловно, может найти подтверждение и в тех данных, какими располагает современная наука.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61 62 63 64 65 66 67 68 69 70 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 83 84 85