Происхождение скифов

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61

Примечательно, что в данном отрывке, повествующем о стратегических замыслах скифов в войне с Дарием, на первый план выступает не политическая, как в приведенной ранее этногенетической легенде, а военная функция триединой структуры скифского общества.

Деление войска на три части (два «крыла» и «центр») — широко распространенный в древности и средневековье обычай. Если говорить о кочевниках, то такая военная организация была, в частности, зафиксирована практически у всех тюрко- и монголоязычных номадов — от древних хунну до перекочевавших в степи Северного Кавказа в XVIII в. калмыков-ойратов. Ее элементы на территории Малой Азии, куда они проникли благодаря огузским племенам [Еремеев, 1971, С. 81—82], прослеживаются даже в структуре Османской армии, подразделявшейся на три войска — придворное, Анатолийское и Румелийское [см., напр.: Записки янычара, гл XI].

Так же, как и у скифов, у кочевых тюрков и монголов принцип трехчленности распространялся не только на военную организацию. По этому принципу была построена и сама кочевая орда. Такая параллель уже отмечалась рядом исследователей. А. М. Хазанов [1975, С. 128] в качестве примера упоминает трехчленное деление государств хунну и сяньби. Аналогичную структуру имело государство тюрков-тюгю и многие другие раннеклассовые кочевые объединения, список которых можно без труда продолжить [Бичурин, 1955, С. 48—49, 155, 233].

Отмеченное сходство, безусловно, объясняется тем, что и военная, и политическая, и хозяйственная структура кочевников опиралась на родоплеменную организацию. Основываясь на сравнительно простых связях, признаваемых самими кочевниками кровнородственными, она в условиях кочевого способа производства наилучшим образом обеспечивала единство этносоциального организма [Лашук, 1967, С. 26—29; Марков, 1976, С. 55—56]. Наличие такой общей основы позволяет широко использовать для реконструкции недостающих звеньев этносоциальной структуры скифов соответствующие сведения относительно иных кочевых обществ, несмотря на то что они существовали в различной этнической, пространственной и временной среде.

Однако существует и иная точка зрения: из-за слабой изученности социальных институтов скифов выводы, полученные в результате упомянутой операции, отнюдь не бесспорны, ибо не исключена возможность сопоставления различных по сути и лишь внешне сходных явлений (см. выступление Э. А. Грантовского в ходе дискуссии по основным проблемам скифоведения [НАА,— 1980,—№ 6,—С. 69)]. В результате есть «риск, что реконструируемые на основе сопоставления с другими обществами характеристики социальной организации скифов будут покоиться не на данных интерпретируемых источников, а почти исключительно на том, что почерпнуто из аналогии» [Яценко, Раевский, 1980, С. 115].

В качестве альтернативы при изучении социальных отношений внутри скифского общества предлагается самое широкое привлечение материалов о социальной структуре индоиранских народов, имеющих общее происхождение со скифами. В последние годы: такой подход наиболее последовательно отстаивался Э. А. Грантовским и Д. С. Раевским.

В целом, различия в определении круга аналогов, допустимых при реконструкции социального строя скифов, можно свести к неоднозначному пониманию соотношения между общим (характерным для всех кочевников) и частным (специфическим индоиранским) в социальном устройстве скифов [подробнее см.: Хазанов, 1974]. Вполне очевидно, что теоретически спор лишен какого-либо смысла. Это соотношение должно определяться в каждом конкретном случае. Рассмотрим на этом фоне триединую структуру скифского общества.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51 52 53 54 55 56 57 58 59 60 61